Неточные совпадения
—
Отцы и деды не глупее нас были, — говорил он в ответ на какие-нибудь вредные, по его
мнению, советы, — да прожили же век счастливо; проживем и мы; даст Бог, сыты будем.
Меры эти, доведенные до крайности, вдруг оказались так глупы, что в одно и то же время и государственные люди, и общественное
мнение, и умные дамы, и газеты, — всё обрушилось на эти меры, выражая свое негодование и против самих мер и против их признанного
отца, Алексея Александровича.
— Так-с. И позвольте вас еще спросить, — но не присесть ли нам? — позвольте вас спросить, как
отцу, со всею откровенностью: какого вы
мнения о моем Евгении?
Одна за другой, наивные ее попытки к сближению оканчивались горьким плачем, синяками, царапинами и другими проявлениями общественного
мнения; она перестала наконец оскорбляться, но все еще иногда спрашивала
отца: «Скажи, почему нас не любят?» — «Э, Ассоль, — говорил Лонгрен, — разве они умеют любить?
Отец Иосиф отошел с горестию, тем более что и сам-то высказал свое
мнение не весьма твердо, а как бы и сам ему мало веруя.
Кроткий
отец иеромонах Иосиф, библиотекарь, любимец покойного, стал было возражать некоторым из злословников, что «не везде ведь это и так» и что не догмат же какой в православии сия необходимость нетления телес праведников, а лишь
мнение, и что в самых даже православных странах, на Афоне например, духом тлетворным не столь смущаются, и не нетление телесное считается там главным признаком прославления спасенных, а цвет костей их, когда телеса их полежат уже многие годы в земле и даже истлеют в ней, «и если обрящутся кости желты, как воск, то вот и главнейший знак, что прославил Господь усопшего праведного; если же не желты, а черны обрящутся, то значит не удостоил такого Господь славы, — вот как на Афоне, месте великом, где издревле нерушимо и в светлейшей чистоте сохраняется православие», — заключил
отец Иосиф.
Не говоря о домашних отношениях, в особенности при смерти его
отца, панихидах по нем, и о том, что мать его желала, чтобы он говел, и что это отчасти требовалось общественным
мнением, — по службе приходилось беспрестанно присутствовать на молебнах, освящениях, благодарственных и тому подобных службах: редкий день проходил, чтобы не было какого-нибудь отношения к внешним формам религии, избежать которых нельзя было.
Почему же Катерина Васильевна ничего не говорила
отцу? — она была уверена, что это было бы напрасно:
отец тогда сказал ей так твердо, а он не говорит даром. Он не любит высказывать о людях
мнения, которое не твердо в нем; и никогда не согласится на брак ее с человеком, которого считает дурным.
Катерина Васильевна любила
отца, привыкла уважать его
мнение: он никогда не стеснял ее; она знала, что он говорит единственно по любви к ней; а главное, у ней был такой характер больше думать о желании тех, кто любит ее, чем о своих прихотях, она была из тех, которые любят говорить своим близким: «как вы думаете, так я и сделаю».
Если нет причин считать язычество религией Сына, то в такой же мере и иудейство не является религией
Отца, и для этого, также довольно распространенного,
мнения не существует оснований ни в Ветхом, ни в Новом Завете.
Сцены эти сильно возмущали меня; иной раз я дерзал вступаться и напоминал противуположное
мнение. Тогда
отец мой привставал, снимал с себя за кисточку бархатную шапочку и, держа ее на воздухе, благодарил меня за уроки и просил извинить забывчивость, а потом говорил старухе...
Сенатору доставалось и не так, когда он противуречил или был не одного
мнения с меньшим братом, что, впрочем, случалось очень редко; а иногда без всяких противуречий, когда мой
отец был особенно не в духе. При этих комико-трагических сценах, что всего было смешнее, это естественная запальчивость Сенатора и натянутое, искусственное хладнокровие моего
отца.
Дома я застал все в волнении. Уже
отец мой был сердит на меня за взятие Огарева, уже Сенатор был налицо, рылся в моих книгах, отбирал, по его
мнению, опасные и был недоволен.
Переправа кареты, кибитки и девяти лошадей продолжалась довольно долго, и я успел набрать целую кучу чудесных, по моему
мнению, камешков; но я очень огорчился, когда
отец не позволил мне их взять с собою, а выбрал только десятка полтора, сказав, что все остальные дрянь; я доказывал противное, но меня не послушали, и я с большим сожалением оставил набранную мною кучку.
Торговые поручения
отца, блистательно исполненные Сергеем Николаевичем в Англии, Франции и Германии, твердо убедили его в этом
мнении.
— Кашу маслом не испортишь, — пословицей выразил
отец согласие с этим
мнением.
На другой день он уехал в губернский город для представления к владыке, который его весьма любезно принял и долго беседовал с ним о масонстве, причем
отец Василий подробно развил перед ним
мнение, на которое он намекал в своей речи, сказанной при венчании Егора Егорыча, о том, что грехопадение Адама началось с момента усыпления его, так как в этом случае он подчинился желаниям своего тела.
Егора Егорыча до глубины души это опечалило, и он, желая хоть чем-нибудь утешить
отца Василия, еще из Москвы при красноречивом и длинном письме послал преосвященному Евгению сказанную историю, прося просвещенного пастыря прочесть оную sine ira et studio [без гнева и предубеждения (лат.).], а свое
мнение сообщить при личном свидании, когда Егор Егорыч явится к нему сам по возвращении из Москвы.
В ту же осень Эвелина объявила старикам Яскульским свое неизменное решение выйти за слепого «из усадьбы». Старушка мать заплакала, а
отец, помолившись перед иконами, объявил, что, по его
мнению, именно такова воля божия относительно данного случая.
Вообще он держался во всем не как гость, а как глава дома, которому везде принадлежит решающее слово. Помню, как однажды он, в присутствии
отца моего, жестоко и сердито распекал меня за что-то. Не могу припомнить, за что. Папа молча расхаживал по комнате, прикусив губу и не глядя на меня. И у меня в душе было убеждение, что, по папиному
мнению, распекать меня было не за что, но что он не считал возможным противоречить дедушке.
Слова и
мнения старика
отца с каждым днем все больше и больше принимали для сына значение непререкаемости.
Анна Александровна слышала о Сергее Павловиче много хорошего, и уже одно то, что прямая, честная, не входящая никогда в сделки со своей совестью Лиза — как называла Дубянскую Сиротинина, — несмотря на свое прошлое предубеждение к защитнику убийцы своего
отца, изменила свое
мнение о Долинском и стала относиться к нему с уважением, очень возвышало личность молодого адвоката в глазах старушки.
— Ну, уж я вам доложу-с — по моему крайнему убеждению вот как выходит, — заговорил Полояров, — я поляков люблю и уважаю; но коли поляк раз вошел на эдакую службу, так уж это такой подлый кремень, который не то что нас с вами, а
отца родного не пощадит! Это уж проданный и отпетый человек! в нем поляка ни на эстолько не осталось! — заключил Ардальон, указывая на кончик своего мизинца, — и все безусловно согласились с его компетентным
мнением.
Каковы бы, впрочем, ни были отношения к Насте, не она удерживала его, вопреки
мнению тульских
отцов и братьев, от выбора себе законной подруги.
На другой день, часа за полтора до отхода поезда железной дороги, дом Ларисы наполнился старыми, давно не бывавшими здесь друзьями: сюда пришли и Синтянины, и Катерина Астафьевна, и
отец Евангел, а Филетер Иванович не разлучался с Подозеровым со вчерашнего вечера и ночевал с ним в его кабинете, где Андрей Иванович передал ему все домашние бумаги Ларисы и сообщил планы, как он что думал повесть и как, по его
мнению, надо бы вести для спасения заложенного дома.
После этих слов Форов незлобиво простился и ушел, а через десять дней
отец Евангел, в небольшой деревенской церкви, сочетал нерушимыми узами Подозерова и Ларису. Свадьба эта, которую майорша называла «маланьиной свадьбой», совершилась тихо, при одних свидетелях, после чего у молодых был скромный ужин для близких людей. Веселья не было никакого, напротив, все вышло, по
мнению Форовой, «не по-людски».
Легкомысленность, составляющая недостаток человека, пока он вредит ею только самому себе, становится тяжким преступлением, когда за нее страждут другие. Таково было
мнение моего умного и честного
отца, таковы же были и мои убеждения, и потому мы к этому отнеслись иначе, чем многие.
— Жена моя содержит гласную кассу ссуд, — продолжал между; тем благородный
отец, убедившись, что никто из присутствующих не намерен платить по таксе даже за самую легкую оплеуху, — я же состою редактором по вольному найму при газете"Краса Демидрона", служащей органом политических и литературных
мнений Егарева и Малафеева.
Увольнение этого ученика Аракчеева, вора, взяточника, несмотря на полное невежество, игравшего роль временщика при Николае I, рассматривалось обществом как доказательство отхода Александра II от реакционной политики его
отца.] сменен, но, может быть, не знаете, что это был единственный человек в России, qui a en le suffrage universelle [Буквально: который получил всеобщее признание (франц.).] (то есть, что
мнения согласны были на его счет).
Хотя
отец Николай действительно не благословил работ, а лишь сказал о повиновении рабов господину, но Терентьич пошел на эту ложь, которая бывает часто во спасение, так как по угрюмым лицам крестьян увидал, что они готовы серьезно воспротивиться идти на страшную для них работу. Имя
отца Николая должно было изменить их взгляд, по
мнению Терентьича.
Я все это слышал из спальни, после обеда отдыхая, и, проснувшись, уже не решился прерывать их диспута, а они один другого поражали: оный ритор, стоя за разум Соломона, подкрепляет свое
мнение словами Писания, что „Соломон бе мудрейший из всех на земли сущих“, а моя благоверная поразила его особым манером: „Нечего, нечего, — говорит, — вам мне ткать это ваше: бе, да рече, да пече; это ваше бе, — говорит, — ничего не значит, потому что оно еще тогда было писано, когда
отец Савелий еще не родился“.
Передонов выбирал родителей, что попроще: придет, нажалуется на мальчика, того высекут, — и Передонов доволен. Так нажаловался он прежде всего на Иосифа Крамаренка его
отцу, державшему в городе пивной завод, — сказал, что Иосиф шалит в церкви.
Отец поверил и наказал сына. Потом та же участь постигла еще нескольких других. К тем, которые, по
мнению Передонова, стали бы заступаться за сыновей, он и не ходил: еще пожалуются в округ.
И однако же эти две пошлости расстраивают всю гармонию семейного быта Русаковых, заставляют
отца проклинать дочь, дочь — уйти от
отца и затем ставят несчастную девушку в такое положение, за которым, по
мнению самого Русакова, следует не только для нее самой горе и бесчестье на всю жизнь, но и общий позор для целой семьи.
— Ну и пусть его будет солдатом! — иногда в отчаянии выражал свое
мнение в частых беседах с женой о сыне
отец.
Ему сообщают, что Москва сгорела. Он рассеянно отвечает: «Да, сгорела, говорят… Это очень жалко». Подводят сына проститься. Андрей чуть заметно улыбается, с тихой и кроткой насмешкой над тем, что княжна Марья употребляла, по ее
мнению, последнее средство для приведения его в чувство. Без радости и нежности целует он сына, смотрит на плачущую сестру и с усилием соображает, что плачет она о том, что Николушка останется без
отца.
Она спешит в театр и с усилием присаживается на стул, чтобы послушать «эту скуку», —
мнение доктора о болезни
отца.
Побегут после первого серьёзного натиска!» Мой
отец решился возразить против этого
мнения, сказав, что турки, насколько он успел с ними ознакомиться, очень хорошие солдаты и притом прекрасно вооружены.
Последнее
мнение поддержал и
отец Сергий, весьма образованный мценский священник, к тому же и музыкант; родители мои нередко прибегали к нему за советами в домашних недоразумениях. По просьбе
отца моего,
отец Сергий купил для меня скрипку и подговорил скрипача приезжать на урок два раза в неделю.
Так волновались московские невесты. Мужья и
отцы остались, как мы видели, «при особом
мнении», особенно те, кто видел Дарью Николаевну на пресловутом обеде у Глафиры Петровны. Красота Дарьи Николаевны, ее полный расцвет молодости и силы, соблазнительная, полная неги фигура и глаза, в которых теплился огонек только что возникающей страсти — все это не могло не произвести впечатления на представителей непрекрасного пола Белокаменной.
Оставить их у
отца значило, по его
мнению, сделать дело наполовину.
Мой
отец безусловно соглашался с этим
мнением, а мать, пораженная мыслию разлуки с своим сокровищем, побледнела и встревоженным голосом возражала, что я еще мал, слаб здоровьем (отчасти это была правда) и так привязан к ней, что она не может вдруг на это решиться.
По
мнению Ольги Федотовны, бабушка не любила семинаристов за то, что, ходя с
отцами в праздники по приходу, они ловят кур и вообще очень обижают крестьян, собирая с них без милосердия все, что взять можно. Но бабушка знала, разумеется, что и из семинаристов бывают исключения, и при этом ей опять представлялся Сперанский… Он очень занимал ее.
Исходя в сретение особ, чиновники облекались в окропленные мундиры и в качестве прочего божия достояния бывали спасаемы. Об этом есть много достоверных сказаний, но при нынешнем всеобщем маловерии и особенно при оффенбаховском настроении, царящем в чиновном мире, все это уже уронено в общем
мнении и в числе многих других освященных временем вещей легкомысленно подвергается сомнению;
отцам же нашим, имевшим настоящую, крепкую веру, давалось по их вере.
Отец Иоанн в натуре своей, между прочим, имел два свойства: во-первых, он всему печатному почти безусловно верил, — если которого сочинителя хвалили, тот и по его
мнению был хорош, а которого бранили, тот худ; во-вторых, несмотря на свой кроткий вид, он был человек весьма ехидный и любил каждого уязвить, чем только мог.
Может быть, матушка была слишком строга ко мне, и я привязалась к
отцу как к существу, которое, по моему
мнению, страдает вместе со мною, заодно.
Отцы думают спасти душу свою такими браками, которые, по
мнению их, искупают поганых от огня вечного.
Ее
отец, внезапно и совершенно неожиданно для нее, решил взять ее из пансиона, где, по его
мнению, ей было нечего делать, — доканчивать же свое светское воспитание она могла, по его словам, и в Петербурге, под руководством своей замужней сестры. Сергей Сергеевич переговорил об этом с графиней Надеждой Сергеевной и ее мужем, и они охотно согласились принять к себе в дом молодую девушку и руководить ее начинающеюся светскою жизнью.
Фридрих Шульц возвратился совсем
отцом и покровителем. Маня, по его
мнению, была пристроена прекрасно, и сама она два или три раза писала мне и Иде Ивановне, что ей хорошо. «Одно только, — добавляла она в последнем письме, — тяжкие бывают минуты тоски, хочется куда-то бежать, куда-то броситься и все представляется, будто я еще сделаю что-то ужасное».
— Дело не в том,
отец Плиний из Веттина! [Шлиппенбах иронически сопоставляет Глика со знаменитым древнеримским писателем и государственным деятелем, блестящим оратором Плинием Младшим (ок. 62 — ок. 114).] — перебил Шлиппенбах, потягиваясь и передразнивая пастора в любимой его поговорке, — дело не о вашем возлюбленном Алексеевиче, которого новый толчок шведским прикладом, сакрамент, подобный нарвскому, отобьет от кукольных его затей. Мы спрашивали вашего
мнения насчет беглеца Паткуля.
Будущее, по
мнению их, со всех сторон только улыбалось ему: счастливый любимый жених, не нынче завтра муж первой московской красавицы, уже заочно попавший в милость к царю, обещавшему заменить ему
отца, — чего еще можно было желать ему?